НОВЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ВЕСТНИК______________________________________________________________________________________________ История, исторический журнал, история России, вестник, периодика, периодическая печать, мемуары, рецензии, гражданская война, Белое дело, Российская эмиграция, НЭП, серебрянный век, всемирная история, вторая мировая война, абитуриент, вступительный экзамен

Будущее демократии в России зависит не только от модернизации ее экономики, но также и от интенсификации человеческого фактора, требующего, чтобы каждый гражданин хорошо понимал свою роль в свободном демократическом обществе и был готов к претворению идеалов демократии в реальную жизнь.[1]

Российской системе образования, включая среднее образование, еще предстоит сыграть особую роль в развитии этого человеческого фактора. Сегодня представляется особо важным найти путь, который поможет превратить российскую школу в реальный инструмент демократического общества. Уже в недалеком будущем нынешние школьники, изучающие сегодня основы этики и политики, станут взрослыми гражданами, ответственными за будущее демократии и за экономическое развитие страны. Однако несмотря на огромный опыт, накопленный российской школой в ХХ в., а также горячее желание подрастающего поколения учиться тому, как жить в свободном обществе, существующая традиция и консерватизм мышления части учителей зачастую создают трудности в реализации задач демократического образования. Многие учителя, получившие подготовку и много лет проработавшие в советской системе образования, не только не способны к обучению мышлению, которое требуют технологии новой эпохи, но также не видят путей к реализации задач демократического образования. К тому же стереотипы Холодной войны продолжают жить в умах части учительства.

Начало нового тысячелетия оказалось трудным временем не только для российской, но и для американской системы образования. Бывшая демократическая администрация США била в набат по поводу плачевной ситуации в школах, низкого уровня знаний многих учащихся и неспособности части учителей обеспечить какой-либо серьезный уровень обучения. Республиканская администрация президента Дж. Буша обсуждает перспективу изменения порядка финансирования (вплоть до закрытия школ, не справляющихся с решением педагогических задач), введения специальных тестов для выявления неквалифицированных учителей. Идет обсуждение и права родителей на перевод ребенка в другую, в том числе частную, школу и на получение специального ваучера, покрывающего часть затрат на обучение.

Сегодня как в России, так и в США растет интерес к изучению исторического опыта народного образования разных стран. Историки – не звездочеты, пытающиеся предсказать будущее. Они стараются анализировать сегодняшний день и уроки прошлого с тем, чтобы помочь обществу найти правильные пути в желаемое завтра. Вдумчивый исторический анализ может помочь избежать слишком дорогих ошибок прошлого. В этом, вероятно, и состоит роль исторического знания в жизни общества.

Настоящая статья посвящена истории советской школы в 1920-е годы. В ней освещается процесс вовлечения партией большевиков одного из отрядов дореволюционной интеллигенции, учительства, в широкую программу социальных, политических и педагогических реформ, в участие в пропаганде социалистической идеологии, а также в борьбу с неграмотностью. Анализ работы партии большевиков с учительством, рассмотренный в статье, позволяет лучше понять более широкие процессы создания новой, советской интеллигенции. Хотя первые шаги в работе на культурном фронте были сделаны сразу же после Октябрьского переворота и продолжены в годы Гражданской войны, настоящее же влияние революции на интеллектуальную жизнь страны стало ощущаться только в период 1920 - 1922 гг., а систематическая работа развернулась только в годы НЭПа.[2]

В статье анализируются вопросы советизации образования на основе изучения большой группы учителей, работавших в школах Петрограда и Петроградской губернии в 1921 - 1928 гг. Американская историография называет эти годы «романтическим периодом» в истории Советской школы, когда впервые задача овладения знаниями была открыто подчинена политическому образованию подрастающего поколения.[3] В начале НЭПа Советское государство разработало концепцию обучения, включившую идею создания единой трудовой школы и политехнического образования молодежи, а также стимулировало революционные эксперименты в педагогике. Уже к концу 20-х гг. партия большевиков постепенно отказалась от такого экспериментирования. Революционный подход к вопросам образования Наркомпрос заменил на эволюционный трансформизм.[4] Власть встала на путь разработки и применения общероссийских школьных программ, вернулась к идее строгого контроля над народным просвещением и отказалась от каких-либо экспериментов в этой области, выдвинув задачу воспитания нового человека. Как пишет Дж. Бередэй, перед глазами изумленного мира развернулись картина, напоминавшая то, что происходило в знаменитом романе Дж. Оруэлла «Ферма животных».[5]

Поворотным моментом в судьбах всей русской интеллигенции ХХ в. явился Октябрьский вооруженный переворот и установление диктатуры большевиков в России. Одной из первоочередных задач стало для новой власти создание условий для развертывания социалистического строительства. Ее решение, среди прочего, требовало создания системы воспитания и обучения образованных и квалифицированных кадров, убежденных в победе социализма. Исходя из этого, Наркомпрос РСФСР под руководством А.В. Луначарского разработал принципы единой трудовой школы.

Необходимо было выиграть борьбу за руководство учительской массы с Всероссийским учительским союзом (ВУСом), пытавшимся повернуть учительство против Советской власти.[6] В декабре 1918 г. ВУС был распущен, а летом 1919 г. был создан Всероссийский профессиональный союз работников просвещения (Союз Рабпрос), который был превращен в массовую организацию учительства города и деревни.

Рассматривая вопрос о работе с учительством, Наркомпрос еще в 1919 г. констатировал, что почвой для перевоспитания интеллигенции являются новые, более активные, формы ее работы в трудовой школе, в сельскохозяйственных коммунах, на социалистических фабриках и заводах, в создании основных устоев нового трудового общества.[7]

Политический и экономический хаос, царивший в стране в годы Гражданской войны, имел отрицательные последствия для всей системы народного образования. Уровень неграмотности был чудовищным. Тысячи потенциальных учеников потеряли родителей и превратились в беспризорников. Многие школьные здания были разрушены, не было учебников и бумаги, не хватало и учителей. Некоторые бывшие учителя покинули Россию с остатками белых армий. Другая большая группа дореволюционных педагогов, стараясь хоть как-то прожить, оставила школы. Особенная нехватка учителей ощущалась в деревнях. Не менее острой для партии большевиков была проблема квалификации и идеологии тех, кто работал в школе. В 1920 г., например, 56,3% учителей Петрограда имела только 5 лет стажа, остальные 43,7% были так называемые старые учителя – те, кто начал работать в школах еще до революции.[8]

Партийно-советская прослойка среди петроградского учительства была тоже небольшой. Так, в 1923 г. в школах города среди 19 749 учителей насчитывалось всего 543 члена партии, что составляло только 2,7%.[9] Большинство учителей оставались пассивны и даже враждебны к Советской власти, а были и такие, кто вообще не хотел признать большевистскую революцию как свершившийся факт. Петроградский учитель Филатов рассказывал делегатам одного из педагогических форумов в декабре 1924 г, что для многих его коллег преподавание в школе – «одна сторона реальности, а Советская власть – другая».[10]

Органы Советской власти стремились выявить таких педагогов и заменить молодыми учителями из рабочих и крестьян. Необходимо было также помочь тем, кто был готов к сотрудничеству, подготовиться к работе в новых условиях, к решению задач коммунистического воспитания молодежи.

Такая ситуация с учительством в начале НЭПа была характерна для всей страны в целом. В 1922 г. Главсоцвос - управление Наркомпроса, ответственное за вопросы социального воспитания молодежи, - выпустил несколько инструкций, регулирующих прием на работу новых учителей. Главсоцвос потребовал, чтобы каждый, кто заполнял анкету для приема на педагогическую работу, был бы направлен в Экспертную комиссию. Такие комиссии в срочном порядке были организованы при каждом районном и губернском отделе народного образования. Несмотря на нехватку сколько-нибудь грамотных людей, готовых прийти в школу и учить детей писать и читать, основной целью Экспертных комиссий было выявление политически неблагонадежных учителей. С 30 января до 1 июня 1923 г. через Петроградскую губернскую экспертную комиссию прошло 1 136 кандидатов на учительские должности, и только 28% из них были допущены к преподаванию.[11]

В соответствии с рекомендациями Главсоцвоса, местные экспертные комиссии разделили все педагогические кадры страны на три группы: 1) учителя с идеологией и образованием, которые соответствовали задачам коммунистического воспитания, 2) учителя, требовавшие идеологического «перевоспитания» и профессиональной переподготовки, 3) «неблагонадежные элементы», требовавшие «искоренения» из школ.[12]

Подавляющее большинство учительства было отнесено ко второй группе, требовавшей систематической переподготовки и «перевоспитания». Наркомпрос, определяя перспективы работы с учительством, решил открыть местные курсы повышения квалификации, очистить школы от всех неблагонадежных, а также начать подготовку новых, советских, учителей, привлекая молодых рабочих и крестьян в средние и высшие педагогические учебные заведения.

Органы ВЧК – ОГПУ также активно выявляли политически неблагонадежных. В середине 20-х гг. была арестована группа из 25 педагогов Ленинградских школ – членов подпольной организации «Воскресение». На собраниях этой группы осуждались действия карательных органов, критиковались мероприятия Советской власти, говорилось много и о «еврейском засилье» в России. Группа представляла наиболее консервативно мыслящие антисемитские элементы среди части учительства, враждебной к Советской власти. Группа даже выпускала подпольную газету, называвшуюся «Свободные голоса», и планировала организацию широкого движения, направленного против коммунистического воспитания школьников.[13]

Выявление неблагонадежных, конечно, не было доминирующей формой работы. Еще до того, как Наркомпрос наладил систематическую работу среди учителей, местные партийные и советские организации, а также отделы народного образования сделали первые шаги в этом направлении. Так, с ноября 1920 г. до октября 1921 г. при Петроградском губоно действовал Подгуч – Отдел подготовки учителей, организовавший кратковременную переподготовку более чем 6 400 учителей.[14] В октябре 1921 г. Подгуч влился в Отдел профессионального образования губоно.

В Петрограде постепенно складывалась целая система различных вспомогательных учреждений, которые оказывали методическую помощь учителям. Так, в 1921 г. уже работало 10 биостанций, где в первую очередь занимались вопросами повышения квалификации учителей биологии.[15] Но курсы переподготовки часто были плохо организованы, не имели достаточного финансирования, а учителя жаловались на скуку и увлечение политическими вопросами в ущерб педагогике и методике.[16]

Пленум ЦК Союза Рабпрос в апреле 1921 г. в качестве важнейшей задачи назвал борьбу с «нейтрализмом» и аполитичностью в рядах учительства. Большая группа учителей была направлена в районные школы политграмотности, открытые Главполитпросветом летом 1921.[17] К началу 1923 г. в СССР действовало около 440 таких школ, 50 из которых - в Петроградской губернии. Программа районных школ политграмотности, рекомендованная Агитпропом РКП(б) 2 августа 1921 г., включала следующие дисциплины:

С самого начала «социалистическое перевоспитание» учителей включало не только обеспечение их общепедагогическими и методическими знаниями, но и привитие им нужного понимания своей роли в программе социалистического преобразования страны. Н.К. Крупская говорила о том, что «политически не подкованные» учителя, которые не понимают вопросов экономики, «совершенно бесполезны для новой педагогики». В своем проекте статьи «Мерила оценки педагога» она писала: «Педагог должен быть общественником, участником соц. строительства… Должен понимать задачи коммунистического воспитания и проводить их на практике»[19].

В постановлении от 25 апреля 1921 г. Совнарком потребовал, чтобы местные Советы помогли отделениям Союза Рабпрос открыть Дома работников просвещения и превратить их в центры политического перевоспитания учительства. Руководство всеми Домами работников просвещения осуществлялось постоянным бюро ЦК Союза Рабпрос.[20] Уже к осени 1924 г. в стране действовало 175 таких Домов, которые использовались для идеологической работы среди учителей.[21] В Москве был открыт Центральный Дом работников просвещения, и в каждом провинциальном центре действовал свой. В Петрограде, например, в распоряжение учителей был передано здание на улице Плеханова, дом 2, где в 1922 - 1923 гг. в различных мероприятиях приняло участие более 100 000 педагогов. 22 апреля 1925 г. Дом работников просвещения переехал в дворец на Мойке, принадлежавший до революции князю Ф. Юсупову.[22]

Начиная с 1923 г., программы всех курсов для городских учителей обязательно включали вопросы политической грамотности. В июле 1923 г. Педагогический институт имени А.И. Герцена открыл летние курсы, на которые губоно направило 73 учителя старших классов школ Петрограда. Из них 50% составляли педагоги со стажем более 10 лет, 39 учителей имели высшее педагогическое образование, 4 – высшее религиозное образование, 15 - среднее педагогическое образование, 11 закончили только гимназии, и, наконец, 4 были студентами высших педагогических учебных заведений.[23] В начале 20-х гг. такой образовательный состав был типичным для учителей старших классов. По данным ЦК Союза Рабпрос, в июле - сентябре 1923 г. в стране работало 78 губернских и 203 уездных курсов, а также 336 уездных кружков для учителей.[24]

Еще более трудно разрешимой задачей для партии большевиков стало перевоспитание деревенских учителей, имевшее целью превращение этой большой группы сельской интеллигенции в пропагандистов социалистической идеологии среди широких крестьянских масс. Летом 1923 г. Петроградское губоно открыло 16 месячных курсов для сельских учителей.[25] Специальная комиссия губоно, возглавляемая Л. Главацким, разработала более сбалансированные программы для этих курсов. Программа одномесячных курсов повышения квалификации сельских учителей включала 152 часа и состояла из следующих разделов и предметов:

- Капитализм и рабочее движение на Западе 14 часов

- Развитие капитализма в России и революционная

- Мир после Первой мировой войны. Коминтерн 2 часа

- Методика обучения в начальной школе 24 часа

- Организация жизни детей в школе и вне школы 10 часов[26]

Но многим сельским учителям так и не удалось добраться до курсов из-за сельскохозяйственных работ, в которых они участвовали ради того, чтобы прокормить себя, а также из-за отсутствия хороших дорог, одежды и обуви.[27] Те же, кто добрался, в своих отзывах отмечали, что классы были очень полезны для каждодневной школьной деятельности, и они хотели бы продолжить повышение своей квалификации.[28]

Вопросы политического перевоспитания учительства широко дискутировались на страницах «Правды», «Известий», «Учительской газеты» и других периодических изданий.

В 1925 г. вопросы политического самообразования учителей были обсуждены Х съездом Ленинградского отделения Союза Рабпрос, который принял решение о создании Комиссии по политическому самообразованию учителей Ленинграда. Комиссия открыла специальный кабинет политического самообразования при Доме работников просвещения. Даже такие популярные формы культурной работы среди учительства, как экскурсии по историческим и революционным местам Ленинграда (в 1925/26 учебном году в них приняло участие 4 394 человека), были использованы для «перевоспитания».[29]

Такое политическое давление на учительство не осталось бесплодным, о чем свидетельствуют, в частности, заявления, звучавшие с трибун педагогических собраний: «Было время, когда учительство стояло в стороне… Но прошло время, партия бросила вызов и товарищески протянула руку, и учительство должно принять участие в общей работе».[30]

Несмотря на некоторые преувеличения, такие декларации отразили растущее среди части учительства желание лучше подготовить себя к работе в советской школе. Вопросы идеологии, конечно, продолжали доминировать во всех мероприятиях, проводимых среди учительства в 20-е гг. Тем не менее, анализ деятельности местных и губернских отделов народного образования позволяет выявить новую тенденцию в строительстве советской школы, проявившуюся к середине 20-х гг. и направленную на революционное изменение методики преподавания. Это новое движение в молодой советской педагогике не было случайным. В первые годы НЭПа, когда интеллектуальная жизнь в стране была относительно свободной, многие прогрессивные педагоги, такие как Блонский, Шацкий, Пинкевич, Пистрак и Крупенина, начали осуществление экспериментальных программ в народном образовании. К тому же это был период интернационализации в педагогике, когда лучшие работы западных психологов и педагогов, включая и американских, многие из которых были последователями школы Фрейда, были переведены на русский язык и напечатаны, несмотря на трудности с бумагой. Прогрессивные учителя из Великобритании и США стали постоянными гостями Наркомпроса и пытались помогать в создании новых учебных программ.[31]

Особую известность в Советской России получили популярные в те годы идеи выдающегося американского педагога Дж. Дивея, а также обучение по «Дальтон-плану» и «методу проектов». Как пишет американский историк Ф. Хечингер, лучшие представители этого романтического периода в истории советской педагогики учились у своих европейских и американских коллег необходимости посвятить свои исследования поиску новых, неизведанных путей в обучении.[32]

В то время как Наркомпрос, по инициативе Н.К. Крупской, поддержал инициативы на ниве педагогики, новые педагогические методы не всегда успешно работали на уровне рядовой советской школы того времени с ее каждодневными хозяйственными и кадровыми проблемами. Большинство городских учителей предпочитало учить по-старому, используя опыт работы в дореволюционной русской школе. Сельские же учителя находили новую методику необыкновенно трудной даже для их собственного понимания. Стараясь помочь учительству освоить эти методы, Наркомпрос поспешил опубликовать программы-минимум для повышения квалификации работников дошкольных учебных заведений, начальных и средних школ, а также педагогической администрации. Структура этих программ была общей и включала две части: педагогическую и социально-политическую.[33]

Начиная с 1926/27 учебного года, стали открываться так называемые опорные школы, имевшие педагогические музеи и библиотеки. На них теперь была возложена ответственность за систематическую переподготовку учителей согласно разработанным Наркомпросом программам.[34] Курсовая переподготовка с единым центром – районной опорной школой – с незначительными модификациями утвердилась по всей территории СССР. В начале 1928 г. в Москве был открыт Институт повышения квалификации педагогов (ИПКП), а на местах - его отделения, организовавшие сеть заочного обучения. Эта сложившаяся система повышения квалификации просуществовала фактически до 1932 г.[35]

Отмечая позитивные изменения в перевоспитании учителей, IV пленум ЦК Союза Рабпрос (1928 г.) констатировал завершение первого периода в переподготовке педагогических кадров. Пленум в своем решении указал, что при организации политпросвещения учителей необходимо отвечать возросшим запросам учительских масс.[36]

Таким образом, переподготовка стала важным фактором, способствующим «социалистическому перевоспитанию» многих старых учителей. Другим, не менее стимулирующим фактором, была для них совместная работа с молодыми педагогами из рабочих и крестьян, пришедшими в школы после Гражданской войны. Общественная активность и революционный энтузиазм молодых, их горячее желание служить революционной педагогике зажигало многих старых педагогов стремлением не отставать от юных коллег. К тому же, приход в школу новых педагогов привел к значительным изменениям в социальном облике российского учительства. Изменения эти наглядно демонстрирует следующая таблица:

Социальное происхождение учителей в РСФСР (в %)[37]

Третьим фактором, влиявшим на идейно-политическое «перевоспитание» учительства (его не учитывает большинство исследователей истории советской школы), было обновление социального состава учащихся школ, а именно - приток в школы детей рабочих и крестьян. Советский школьник, отличавшийся высокой общественной активностью и заменивший за партой гимназиста, внес совершенно новый тонус во всю школьную работу.

Четвертым важным фактором была «смычка» педагогических коллективов с коллективами промышленных предприятий и вовлечение учительства в общественную активность. Одной из необычных форм этой работы стали рабочие патронаты в Петрограде. Первый такой патронат родился в 1923 г. в богатом революционными традициями Выборгском районе. Одно из обществ, действовавшее на заводе «Красный молот», организовало депутатские группы, обратившиеся ко всем рабочим Выборгской стороны отчислять часть зарплаты (0,5%) на нужды подшефных школ.[38] Рабочие «Красного молота» были первым трудовым коллективом Петрограда, установившим активный контакт с подшефным педагогическим коллективом. Эта инициатива была поддержана и сессией Московско-Нарвского райкома РКП(б) в 1925 г., призвавшей к всяческой поддержке рабочих патронатов.[39] Широко освещенные в печати, рабочие патронаты способствовали укреплению пролетарского влияния внутри петроградских школ.

Наконец, работа по ликвидации неграмотности также помогала росту взаимопонимания между учителями и рабочими. Ни одна страна в мире не знала до того культурно-просветительной кампании такого масштаба. Значительная часть этой гигантской работы была успешно осуществлена учителями в 20-е гг. По словам А.В. Луначарского, учителя не могли оставить «в темноте невежества и гражданской слепоте нынешнее взрослое население, нынешних строителей новой жизни».[40]

Большое внимание педагогической общественности привлекло общероссийское соревнование за звание «Лучшего учителя СССР», начатое по инициативе газеты «Правда» в 1925 г. Материалы, которые публиковала газета, подтверждали, что учительство в своей массе становилось все более общественно активным, меняя свое политическое лицо. Учительская работа более уже не ограничивалась только обучением детей. Учитель становился теперь социально-активной фигурой общества. Сама жизнь делала его своеобразным агитпропом культурной революции. От учителя требовался подлинный универсализм, способность ориентироваться в широчайшем круге вопросов, волновавших рабочих и крестьян. Городские учителя оказывали помощь рабочим и красноармейским клубам, шефствовали над сельскими школами, проводили дни «Красного календаря». Сельские же педагоги открывали избы-читальни, организовывали кооперативы, пропагандировали передовые сельскохозяйственные знания, работали в красных уголках. По данным Союза Рабпрос, в 1925 г. учителя Ленинградской губернии уделяли ежедневно до 1 часа 42 минут такого рода деятельности.[41]

Каковы же были результаты изменения политического лица учительства? В первую очередь, такие педагоги стали значительно активнее внедрять принципы коммунистического воспитания в жизнь. Во-вторых, подозрительность, холодность и непонимание, существовавшие прежде между учителями и рабочими, постепенно таяли, уступая место отношениям сотрудничества и взаимной заинтересованности в улучшении работы школ. В–третьих, учительство стало постепенно привлекаться к работе партийных организаций, особенно в деревне. О повороте массового учительства на сторону Советской власти говорили и решения многочисленных педагогических съездов и конференций, проходивших накануне открытия I Всероссийского cъезда учителей в конце 1924 – начале 1925 гг. Так, на I Ленинградской городской учительской конференции в январе 1925 г. было принято решение добиваться того, чтобы каждый учитель стал «строителем Советского государства и проводником идей коммунизма в широкие массы населения»: «Наша конференция должна сказать, что мы о лояльности к Советской власти отныне не говорим потому, что Советская власть – наша власть без всяких договоров и условий».[42]

На I Всероссийском съезде учителей, открывшемся в Москве в январе 1925 г., присутствовало 1 559 делегатов с решающим голосом, из них 72% составляли сельские учителя.[43] Его работа и принятые решения продемонстрировали, что переход основной массы учительства на платформу Советской власти подходил к завершению. Как заверение на верность политическому режиму прозвучали слова декларации съезда: «Всюду и везде мы будем верными помощниками Советской власти и Коммунистической партии в их всемирно-исторической работе, ибо мы знаем теперь, что дело, которое делает партия, есть дело всего трудящегося человечества. Отныне в этом деле почетное и ответственное место должно принадлежать народному учителю».[44]

Материалы съезда публиковались и обсуждались на страницах многих периодических изданий. Так, «Ленинградская правда» 28 января 1925 г. писала, что учителя в СССР фактически повернулись в сторону Советской власти, доказали свою политическую зрелость и показали своим западноевропейским коллегам, как можно успешно работать на культурном фронте.[45] Анализируя это риторическое заявление печати, мы должны помнить, что в 1925 г. многие коммунисты в СССР, а также лидеры международного коммунистического и рабочего движения, все еще сохраняли веру в грядущую мировую революцию и оценивали опыт русской революции через призму возможных революционных потрясений в мире.

Успех работы партии большевиков по «социалистическому перевоспитанию» крупнейшей социальной группы среди русской интеллигенции – учительства - должен рассматриваться, в первую очередь, как результат осуществления НЭПа на всех «фронтах», включая и «культурный фронт». Этот процесс, конечно, не был окончательным, особенно среди городских учителей, которые даже в последние годы НЭПа все еще оставались менее политически активными, чем их сельские коллеги. Советизация всего учительства, возможно, была бы завершена менее болезненно, если бы не произошло радикальной смены социально-экономического курса: резкого свертывания НЭПа и перехода к форсированному и насильственному строительству государственного социализма по-сталински. Вместо методов политической пропаганды и профессиональной переподготовки в работе с интеллигенцией, в том числе и с учителями, на вооружение были взяты средневековые методы охоты за ведьмами, грубая сила и использование карательных органов, которые и завершили процесс «перевоспитания» многих учителей, некоторых – в лагерях ГУЛАГа.

[1] Gershunsky B. Russia in Darkness on Education and the Future.San Francisko,1983.P.57-63; Education and Society in the New Russia.Amonk;N.Y., 1994.P.6-7.

[2] Clark K. The “Quiet Revolution” in Soviet Intellectual Life//Russia in the Era of NEP: Explorations in the Soviet Society and Culture.Bloomington(In.),1991.P. 212.

[3] Counts G. The Challenge of Soviet Education.N.Y.,1957.P.60.

[4] Holmes L. Soviet Schoolteachers and Moscow: Educational Policy and Classroom Practice, 1921-1931.Washington(DC),1984.P.4.

[5] The Politics of Soviet Education.N.Y.,1960.P.58.

[6] Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934.N.Y.,1979.P.34-43.

[7] ГА РФ.Ф.5462.Оп.1.Д.42.Л.4.

[8] ЦГА СПб.Ф.7744.Оп.3.Д.2523.Л.251.

[9] Еженедельник Наркомпроса.1928.№ 31.С.7-8.

[10] ЦГА СПб.Ф.6207.Оп.7.Д.3.Л.2.

[11] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.1157.Л.12.

[12] ГА РФ.Ф.А-1575.Оп.1.Д.159.Л.116.

[13] ГА РФ.Ф.5462.Оп.12.Д.47.Л.54.

[14] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.664.Л.2,21-23.

[15] Бобовский А.А. Работа по повышению квалификации учителей в Ленинграде//Повышение квалификации учителей.М.,1958.С.128.

[16] Holmes L. The Kremlin and the Schoolhouse.Bloomington(In.),1991.P. 54.

[17] ГА РФ.Ф.А-2313.Оп.4.Д.92.Л.5; Работник просвещения.1929.№ 20.С.39.

[18] ГА РФ.Ф.А-2313.Оп.4.Д.23.Л.13.

[19] Научный архив РАО.Ф. 38.Оп.1.Д 44.

[20] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.564.Л.11.

[21] Дулин С. Союз Работников Просвещения в резолюциях его съездов и конференций.М.,1925.С.15.

[22] ЦГА СПб.Ф.6207.Оп.7,Д.554.Л.5; Оп.8.Д.182.Л.4.

[23] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.1184.Л.44-45.

[24] ГА РФ.Ф.5462.Оп.5.Д.26.Л.157.

[25] ЦГА СПб.Ф.6307.Оп.7.Д.554.Л.7.

[26] ГА РФ.Ф.5462.Оп.5.Д.85.Л.41.

[27] Holmes L. The Kremlin and the Schoolhouse.P54.

[28] ГА РФ.Ф.5462.Оп.5.Д.85.Л.58.

[29] Профессиональный союз работников просвещения в 1925 - 1926 гг.М.,1927.С.126-127,134.

[30] ЦГА СПб.Ф.6307.Оп.7.Д.3.Л.2.

[31] Moos Е. Soviet Education: Achievements and Goals.N.Y.,1967.P.12.

[32] Hechinger F. The Big Red Schoolhouse.Gloucester(Mass.),1968.P.41.

[33] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.2169.Л.53.

[34] Там же.

[35] Там же.Д.2523.Л.251;Д.2524.Л.213.

[36] ГА РФ.Ф.5462.Оп.10.Д.152.Л.126.

[37] Там же.Оп.12.Д.47.Л.50.

[38] ЦГА СПб.Ф.6307.Оп.6.Д.10.Л.8.

[39] ЦГА СПб.Ф.2552.Оп.1.Д.1602.Л.27.

[40] ГА РФ.Ф.А-2306.Оп.69.Д.487.Л.9.

[41] Профессиональный союз работников просвещения в 1925 - 1926 гг.С.141.

[42] ЦГА СПб.Ф.6307.Оп.8.Д.13.Л.51.

[43] Равкин З.И. Советская школа в период восстановления народного хозяйства.М.,1959.С.257.

[44] Учительская газета.1925.18 января.

[45] Ленинградская правда.1925.28 января

ТЕМА НОМЕРА: ДВЕ РОССИИ