НАРОД И ВЛАСТЬ: ИСТОРИЯ РОССИИ И ЕЕ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Форум журнала «Новый исторический вестник»
Текущее время: 23 июл 2018 19:07

Часовой пояс: UTC + 4 часа




   [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
СообщениеДобавлено: 25 дек 2014 00:34 
Site Admin

Зарегистрирован: 05 июн 2014 21:03
Сообщения: 29
Уважаемые посетители форума «Народ и власть: История России и ее фальсификации»!

Представляем Вашему вниманию вторую часть статьи А.И. Фурсова "Крестьянство: проблемы социальной философии и социальной теории." (http://users4496447.socionet.ru/files/furs4.pdf), которая посвящена анализу дискуссии, состоявшейся на Международном круглом столе «Крестьянство и власть в истории России XX века» (viewtopic.php?f=18&t=1297).

Ждем Ваших откликов на статью А.И. Фурсова "Крестьянство: проблемы социальной философии и социальной теории."" и на дискуссию, состоявшуюся на Международном круглом столе "Крестьянство и власть в истории России XX века".

С уважением,
Редакция журнала «Новый исторический вестник»
Научный проект «Народ и власть: История России и её фальсификации»

Андрей Фурсов

Крестьянство: проблемы социальной философии и социальной теории.
[Общественный продукт в России и мобилизационно-кризисный режим русской жизни

Специфическое положение русского крестьянства, когда его общинность диктовалась не только его интересами, но также интересами и давлением власти, обусловило парадоксальную специфику русского крестьянства, который не столько коллективист, сколько антииндивидуалист и не столько индивидуалист, сколько антиколлективист – причем оба «анти-» – одновременно.
Тему этой специфики, заключающейся в том, что русский крестьянин жил на стыке сопротивления коллективу и власти и преодоления индивидуализма – своего и общинников, т.е. на кончике негативного диалектического противоречия, поднял на «круглом столе» В.П. Булдаков1, за что ему отдельное спасибо.
Мысль о природе русского человека как не коллективиста и не индивидуалиста, а антиколлективиста и антииндивидуалиста одновременно высказал кто-то из наших ученых XIX в. Мысль интересная и немало может объяснить, но дело в том, что «минус» на «минус» дает «плюс», и мы получаем весьма интересный социальный и психоисторический тип коллективистского антиколлективиста и антииндивидуалистического индивидуалиста. Не эту ли черту имел в виду А. Платонов, говоря, что русский человек может жить в одну сторону и в другую, и в обоих случаях останется цел и невредим? И дело здесь вовсе не в приспособленчестве, а в чем-то ином, в некой простой сложности. Не она ли объясняет пластичность русского человека вообще («назови хоть горшком, только в печку не суй») и в смутах и революциях в частности. К сожалению, тема специфики русского психоисторического типа как фактора смут/революций не прозвучала в дискуссии, но очень важно, что она обозначена Булдаковым, и я могу лишь согласиться с его констатацией «двойного анти-».
Нельзя не согласиться с Булдаковым и в том, что «весь уклад жизни великорусского населения Европейской России носил четко выраженный «мобилизационно-кризисный характер»2 – причем как по природно-производственным (евразийское неудобье, зоне рискованного земледелия со средней урожайностью сам-3, сам-4), так и по историческим причинам (набеги, постоянные войны). И это тоже придавало русскому крестьянству такие черты, которых не было ни у одного другого крестьянского типа, причем единственным защитником и организатором крестьянства выступала опять же власть, причем защитником не только от внешнего супостата, но и от своих же господ.
Одна из особенностей русского хозяйства, и это прекрасно показали Л.В. Милов и представители его школы, заключается в том, что оно создает незначительный по объему общественный продукт, а следовательно и прибавочный продукт – много меньше, чем, например, в Западной Европе. На Руси всегда было меньше вещественной субстанции, чем на Западе, всегда меньше накопленного, овеществленного труда, который при самовозрастании и в обмене на рабочую силу превращается в капитал. По части обладания потенциалом накопленного труда, т.е. спрессованного времени, Россия всегда находилась в другой «лиге» по сравнению с Западной Европой.
На это как на факт, поражающий русский глаз и русским ум, указывали наши мыслители. Так, пораженный «буйством вещности» Л.Н. Тихомиров, бывший народоволец, а затем искренний монархист, писал: «Перед нами открылось свободное пространство у подножия Салев, и мы узнали, что здесь проходит уже граница Франции. Это огромное количество труда меня поразило. Смотришь поля. Каждый клочок огорожен толстейшей, высокой стеной, склоны гор обделаны террасами, и вся страна разбита на клочки, обгорожена камнем. Я сначала не понимал загадки, которую мне все это ставило, пока, наконец, для меня не стало уясняться, что это собственность, это капитал, миллиарды миллиардов, в сравнении с которыми ничтожество наличный труд поколения. Что такое у нас, в России, прошлый труд? Дичь, гладь, ничего нет, никто не живет в доме деда, потому что он при самом деде два-три раза сгорел. Что осталось от деда? Платье? Корова? Да ведь и платье истрепалось давно, и корова издохла. А здесь это прошлое охватывает всего человека. Куда ни повернись, везде прошлое, наследственное... И невольно назревала мысль: какая же революция сокрушит это каменное прошлое, всюду вросшее, в котором все живут, как моллюски в коралловом рифе».
Тихомиров совершенно верно уловил, что капитализм - это лишь верхушка, надстройка над той массой вещества, которая создана задолго до него в средневековье. Прав он и в том, что в России масса, унаследованная от хронологически той же эпохи, несравнимо меньше.
Не случайно русское развитие шло не вглубь, а вширь. При таком развитии собственность не может быть прочной, равно как и основанная на ней система. Здесь овеществленный (прошлый) труд всегда менее значим по сравнению с живым трудом и землей. Поэтому контроль над людьми и пространством здесь всегда важнее контроля над «вещами» и временем. В связи с чем капитал, который по сути есть овеществленный труд, никогда не будет играть в «руссосфере» системообразующую роль, как и классы. Собственно классовое деление общества в России всегда, будь то даже пореформенная или постсоветская эпохи, носило в значительной степени искусственный характер ввиду его неорганичного с социосистемной точки зрения, а то и криминального происхождения.
С учетом сказанного ясно, что Россия не могла позволить себе ни господствующие группы «западоидного» типа (будь то феодалы или буржуазия), ни бюрократию западного образца. Отсюда – бедность основной массы как русского дворянства, так и русс чиновничества. Формирование на русской почве групп западного или даже квазизападного типа возможно только в том случае, если помимо прибавочного продукта «новые господа» начинают присваивать и определенную часть необходимого продукта, т.е., называя вещи своими именами, – жизнь; «западоидный» прогресс верхов становился регрессом низов, выталкиванием их из социального, а то и из физического времени. Новые «западоподобные» господствующие группы растут в буквальном смысле на костях населения – «питерский принцип», или «питерская версия» русской истории: город и страна, построенные на костях их строителей при резко сокращающемся населении.
Разумеется, подобное «социальное оборзение» верхов чревато. Во-первых, сопротивлением, бунтами, а то и восстанием низов. Во-вторых, острым конфликтом внутри самих господствующих групп, среди которых развивается конкуренция за продукт, причем объективно объектом эксплуатации или, как минимум, отсечения от прежней доли «общественного пирога» становится и нижняя часть господствующих групп: «большие рыбы» (то бишь «троекуровы») начинают пожирать «малых» (то бишь «дубровских»); результат – поляризация, обострение всех противоречий, угроза распада страны.
В связи с этим одной из главных функций центральной власти в России было ограничение эксплуататорских аппетитов верхов. И не потому, что власть так уж любила низы – отнюдь нет. Учет и контроль в сфере эксплуатации был средством общего социального контроля, с одной стороны, и поддержания иерархии внутри самих господствующих групп, с другой. Неудивительно, что низы и нижняя часть господствующих групп, как правило, поддерживали центральную власть, центроверх в борьбе с «боярством», как бы оно ни называлось, Опять же не потому, что эти группы любили власть, их отношение к ним можно охарактеризовать как hassliebe, а потому что чувствовали, что эта власть – по сути, единственное, что может защитить их от произвола, дать укорот алчной верхушке, посягающей на необходимый продукт.
В то же время такое посягательство как систематическое явление было невозможно, как минимум, без прямой или косвенной поддержки государства, а то и без его активного участия. В русской истории было два случая, когда центральная власть срывалась таким образом, нарушала Главное Учетно-Контрольное Правило русской власти (тем самым превращаясь во власть в России) и, вступая в союз с верхушкой господствующих групп, переплетаясь с ними, «олигархизируясь», начинала вместе с ними эксплуатировать, а то и просто грабить население. Эти два случая – период 1861–1917 гг. (по инерции некоторые черты его сохранялись до 1929 г., пока не «прихлопнули» НЭП) и период, начавшийся на рубеже 1980–90 гг. Оба периода характеризуются ухудшением положения низов; расслоением господствующих групп; появлением наряду со старыми господствующими группами новых, «капиталистическое» качество которых носило спекуляционный, грабительский, а то и просто криминальный характер; разбуханием чиновничьего аппарата (люди стремились в него за своей «пайкой» необходимого продукта); олигархизацией власти.
Кстати, олигархизация власти в России в капиталистическую эпоху – это всегда ориентация на сырьевую, а следовательно финансово-зависимую модель включения в мировую систему. Первопроходец здесь – Александр II, затем линия прочерчивается к Горбачеву, Ельцину и далее. Этим сравнением я не хочу оскорбить Александра II, а просто фиксирую типологическое сходство: Россия как зависимый элемент мировой системы (1860–1920) и РФ как зависимый элемент глобальной системы (1990–2000) versus Россия как мир-система (1450–1850) и Россия/СССР как мировая (системный антикапитализм) система (1930–1980).
Возвращаясь к выступлению Булдакова, не могу не отметить и несогласие с рядом его тезисов. Например, он пишет о неких условиях выхода «из исторического безвременья аграрного общества»3. Да почему же безвременья? У нас что, вся несколькотысячелетняя аграрная эпоха – это безвременье? А эпоха до возникновенибя земледелия – супербезвременье? Я не цепляюсь к словам – формула «безвременье аграрного общества» носит оценочный характер, с которым не могу согласиться. Не могу согласиться и с трактовкой идеологических и геополитических факторов как субъективных, противопоставляемых объективным4 – под последними, по-видимому, имеются в виду экономические.
Полагаю, что и идеология (идеи, овладевшие массами или хотя бы элитой – это материальная сила) и уж тем более геополитика, за которой стоят долгосрочные экономические интересы – самые что ни на есть объективные факторы по данной классификации. Что значит, «субъективный»? Имеющий отношение к представлениям кого-то о чем-то, причем чаще всего индивидуальные. Человек оказался в сложной ситуации, объективно обстановка складывается определенным образом, но субъективно данный человек воспринимает и оценивает ее иначе и, руководствуясь этими субъективными представлениями, действует и допускает ошибку.
Думаю, пошедшее с легкой руки Ленина (с него спрос малый, он практик, а не теоретик, тем более с оценкой «хорошо» по логике в школьном аттестате) разделение факторов на объективные и субъективные. Правильно, на мой взгляд, говорить о системных факторах и субъектных. Под последними я понимаю те, что связаны со вполне объективными целями, представлениями и ценностями основных коллективных субъектов, действующих в той или иной стране или в мире. Воля и интерес правящего слоя той или иной страны – это что, не объективный фактор? Не менее объективный, чем экономические показатели этой страны – системный объективный фактор.
Когда Булдаков пишет, что империя, базирующаяся на аграрном обществе, уязвима по определению5, у меня возникает вопрос: а империи, базирующиеся на индустриальном обществе, неуязвимы? Дело в том, что уязвима по определению любая империя – чем сложнее организация, чем длиннее и многочисленнее связи, тем система уязвимее. И уж совсем странным выглядит следующий тезис: «Не удивительно, что наша постсоветская современность пронизана крестьянской ментальностью в ее колхозно-деформированном виде. Если известно, что в крестьянской среде насилие считалось наиболее действенным регулятором взаимоотношений и внутри общины, и вне ее, то стоит ли удивляться, что ХХ век в истории России оказался столь пронизан насилием6.
Постсоветская современность пронизана крестьянской ментальностью? Где доказательства? Социологи, например, говорят о ментальности маргиналов и отчасти криминалитета, охватившей в той или иной степени значительную часть населения.
В крестьянской среде насилие считалось наиболее действенным регулятором взаимоотношений? Если бы это было так, то крестьянский быт был сплошным мордобоем и резней, но это совершенно не так. Обычай, сход и иные вполне ненасильственные формы регуляции отношений хорошо описаны антропологами. Сказать, что насилие считалось у крестьян наиболее действенным регулятором отношений, значит забыть о том, что у крестьян существовала социальная организация, что сам крестьянский мир был элементом властно («государственно») организованного целого. Другое дело, что в периоды кризисов, разложения этой организации, ослабления социального контроля и социальных норм, не говоря уже о периодах смут и революций насилие, действительно, выходит на первый план, происходит брутализация жизни – порой до ее социобиологизации. Эти аномальные процессы хорошо исследованы на Западе Э. Бэнфилдом, у нас – самим В.П. Булдаковым, но не стоит экстремальную ситуацию и ее характеристики переносить на общество, находящееся в стабильном состоянии.
ХХ век в истории России оказался пронизан насилием? Здесь у меня два вопроса:
1) Весь ХХ век? 1950-е, 1960-е, 1970-е, 1980-е гг.? На первую половину ХХ в. у нас приходятся кризис, Первая мировая и Великая Отечественная война; последнее десятилетие ХХ в. – тоже кризис. Кризисы и войны всегда полны насилия, которое вовсе не характеризует эпоху 1950–80 гг.
2) Только в России ХХ в. был пронизан насилием? Агрессивные войны Британской империи, Третьего рейха, США – это насилие, обусловленное крестьянской ментальностью? Классовые битвы в ядре капиталистической системы – тоже?
На мой взгляд: а) крестьяне – не более, а возможно и менее склонный к насилию слой, чем иные; б) крестьянская ментальность в СССР с трудом пережила Великую Отечественную и почти исчезла в 1960–70 гг. – для ее сохранения не было социально-экономической базы, списывать насилие 1990-х на реликт сознания крестьян их привычки к насилию, значит, нарушать элементарные правила логики и научного анализа, не говоря уже о правде фактов; в) ХХ в. был веком насилия во всем мире, и Россия/СССР не были его чемпионами в этом плане. Вообще нужно сказать, что по части насилия Россию постоянно обгоняли многие другие страны. Достаточно взглянуть на историю Франции, Англии, Китая, Индии, арабского мира в XVI–XX вв.

Крестьянство, столыпинская реформа и советская коллективизация
Интересный поворот в дискуссии связан с обсуждением реформы П.А. Столыпина, ее оценкой. По мнению В.П. Безгина, столыпинская реформа была направлена на интенсификацию экономики крестьянского хозяйства7. Думаю, на самом деле эта цель была даже не второстепенной, а третьестепенной, главные цели носили классовый, социально-политический характер – создать в деревне слой-волнорез зажиточного крестьянства, который станет опорой власти в деревне. На это совершенно справедливо указывает В.В. Кондрашин: цель реформы Столыпина – создание в деревне прочной опоры самодержавия в лице крестьянина-частника8.
Затея эта провалилась: помимо прочего, именно «справные», хозяйственные мужики, на которых так рассчитывал умный горожанин XIX века Столыпин, в 1916–17 гг. повели за собой деревенскую голытьбу грабить усадьбы, и пока та жгла библиотеки, гадила в гостиных, тащила рояль на улицу («Недаром чумазый сброд /Играл по дворам на роялях /Коровам тамбовским фокстрот» – С. Есенин), а потом топила его в пруду, они под шумок грузили барское имущество и свозили его к себе во двор: русский крестьянский ответ Столыпину – ничего личного. Показательно и то, что, во-первых, гражданская война «полыхала от темна до темна» именно в тех частях России, где столыпинская реформа достигла наибольших успехов (количественных); во-вторых, как показывают исследования (в том числе израильского историка М. Конфино), к 1920 г. крестьяне вернули в общинную собственность 99% земли; в-третьих, самое главное, Столыпину не удалось сломать общину; как отмечают участники дискуссии В.А. Бондарев и А.С. Левакин, в 1927 г. общинное устройство в РСФСР охватывало 95,5% земель.
Ответ тем, кто видит в общине и общинной собственности только черты архаики и отсталости, содержится в выступлении В.Э. Багдасаряна. Он подчеркивает: община была социально сильным организмом, имела производственные преимущества над единоличным хозяйствованием, поскольку уравнительный передел земель и чересполосица обеспечивали устойчивость от воздействия природно-климатических факторов. Что очень важно, технико-инновационный потенциал в общинных великорусских районах был выше, чем в единоличных малороссийских9.
В.В. Кондрашин отмечает, что русская деревня страдала от малоземелья, которое, естественно, сохранялось и в 1920-е гг. и которое в начале века вместе с коммерциализацией стало фактором, обусловившим массовое крестьянское движение начала ХХ в.10 – такую мощную серию крестьянских бунтов, по сравнению с которой, как отметил Д.И. Люкшин, «пугачевщина казалась едва ли не невинным развлечением»11. И эта стихийная общинная крестьянская революция стала, согласно Кондрашину, частью Великой русской революции. Более того, согласно В.В. Бабашкину, именно крестьянская революция 1902–22 гг. отдала власть в городе большевикам, а затем коммунально организованное крестьянство (как тут не вспомнить «коммунальную», или коммунитарную социальность из работ А.А. Зиновьева. – А.Ф.) заставило большевиков в декабре 1922 г. признать де-факто победу общинной революции12.
Здесь необходимо добавить: признать временно. Пользуясь терминологией Дж. Скотта, можно сказать, что во время гражданской войны параллельно развивались две разные революции – «революция комиссаров» в городах и «революция крестьян» в деревне. Причем эта «зеленая» революция била и по красным, и по белым, что отражалось и в лозунге «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют» и в равной распространенности «белопогонного супа» и «комиссарского» – это когда варят живьем.
Несмотря на то, что антоновское восстание было подавлено, большевикам действительно пришлось пойти на «брестский мир» с собственным народом и ввести НЭП. Но Ленин, заявив, что НЭП вводится надолго (имелось в виду не на одну хлебозаготовительную кампанию, как полагали многие), на несколько лет, сразу же честно предупредил: но мы еще вернемся к террору, в том числе к экономическому; так оно и вышло, в 1929 г. началась коллективизация.
По поводу коллективизации, участники «круглого стола» высказали разные мнения. Так, Н.Л. Рогалина считает сталинское раскрестьянивание принудительным, проводившимся административными методами, а столыпинское – естественным13. Думаю, русские крестьяне времен столыпинской реформы вряд ли бы согласились с Рогалиной, потому что слишком хорошо знали, как власть проводила ту реформу.
Бабашкин, опровергая тезис Рогалиной, заметил, что столыпинская реформа была обречена на неуспех именно из-за того, что проводилась самым негодным из всех возможных способов – через задействование административного ресурса, что вызывало в качестве реакции укрепление общины; а это, в свою очередь, обрекало политические теории и политические партии европейского образца на банкротство14. Иначе и быть не могло. Наличие, сохранение общины, ее укрепление как реакция на модернизационное давление вырабатывали совершенно иное представление о собственности, чем на Западе, что и зафиксировал Багдасарян: «Если для Запада формула П.Ж. Прудона «Собственность – это кража» звучала как радикальный вызов, то для русских общинников она служила догматом»15.
А.П. Скорик подчеркнул, что форсированная коллективизация «устранила из деревни наиболее активных, инициативных и предприимчивых крестьян и ввергла остальных в состояние стресса и хозяйственной апатии»16. Участник «круглого стола» прав: коллективизация, проведенная руками бедноты и, во многом – об этом надо говорить прямо, деревенских лентяев, горлопанов и бездельников, т.е. сволочи в старом строгом смысле этого слова . В то же время уже к концу 1930-х гг. деревня в целом восстановилась, выходит, стресс и апатия прошли? И самое главное, стальной, как и хотел Есенин, стала бедная нищая Русь – потому и сломала хребет вермахту. Без коллективизации росписи на Рейхстаге были бы невозможны.
Главная, пожалуй, проблема советского раскрестьянивания заключается в том, что если раскрестьянивание английской деревни растянулось на два с лишним столетия, а французской вообще завершилось в 1980-е гг. (этот процесс хорошо показан в работе А. Мандра «Вторая французская революция, 1965–1984»17), то в СССР решение крестьянского вопроса, который самодержавие так и не смогло решить почти за столетие, заняло менее десяти лет. Это, как и неизбежность коллективизации, было обусловлено и аграрно-крестьянскими, и внеаграрными и вообще внешними причинами.
Аграрной причиной, обусловившей необходимость скорейшего проведения коллективизации, было, как верно отмечает Кондрашин, именно малоземелье, тупиковость мелкого крестьянского хозяйства России в конце 1920-х гг. обусловила неслучайность коллективизации18. Еще более категоричен Бабашкин: у коллективизации не было альтернатив19.
А.Н. Медушевский считает столыпинскую реформу примером эффективной модернизации, которую противопоставляет коллективизации в СССР. Впрочем, выступление Медушевского заслуживает отдельного рассмотрения, как пример влияния идеологии, идеологических мемов на научный анализ, на разрушение научности, и об этом мы поговорим отдельно.
Багдасарян сопоставил столыпинскую реформу с советскими преобразованиями в деревне таким образом: «Большевистская революция была в известном смысле контрреволюцией. Она представляла собой
Ср. у Пушкина в «Капитанской дочке»: «Пугачев, собрав несколько сотен сволочи…»; кстати коллективизация – это ведь во многом институциализированная пугачевщина, только объект – не барин, а свой, такой же мужик, а потому ненавидимый еще больше – объяснение см. у Н.С. Лескова и А.А. Зиновьева.
реакцию на столыпинское разрушение общинного уклада. Именно реформы Столыпина имели инновационный характер, выводили Россию за рамки цивилизационной модели, а потому и являлись подлинной революцией. Напротив, большевистская система колхозов восстанавливала, по сути, под иным идеологическим обрамлением общинные связи»20.
Не буду здесь оспаривать ни тезис об инновационном характере столыпинской аграрной реформы, несмотря на факт его труднодоказуемости, ни тезис о том, что большевики восстановили общинные связи – это тоже не так: в СССР был создан иной, необщинный тип коллективной социальной организации, основанный на совершенно ином типе собственности, кстати, исключающем общинность, и на совершенно ином типе отношений с властью – «кто не слеп, тот видит», как говаривал один из крупнейших деятелей советской эпохи.
Меня в интерпретации Багдасаряна зацепило другое. Во-первых, революцию он отождествляет с буржуазным типом, путем развития. Так что же, получается, революции бывают только буржуазные? Такой подход надо обосновывать. А как же социалистические революции – это, что, миф? Во-вторых, революцией, по Багдасаряну, является выход России за рамки прежней цивилизационной модели. То есть, получается, столыпинские революционные реформы обещали покончить с тысячелетней цивилизационной моделью России, а большевики своей эту модель сохранили, и это не что иное как контрреволюция. Таким образом, подлинный цивилизационный рывок связывается с уничтожением русской цивилизационной модели и установлением буржуазного строя – новой цивилизации.
Подобного рода тезис Багдасаряна опасно близко подходит к позиции двух известных русофобов – печальной памяти «прораба перестройки» А. Яковлева и полуобразованного спекулянта на исторические темы А. Янова. Первый в своих «омутных» мемуарах выразился в том смысле, что своими действиями перестройщики сломали хребет парадигме тысячелетней русской истории, а второй в одном из последних номеров журнала «Сноб» сообщил о том, что русской цивилизации осталось 3–4 года. Я уверен в том, что Багдасарян не солидарен с двумя этими персонажами, однако, согласно логике его аргументации, революционным изменением оказывается именно цивилизационный слом.
Я полагаю, что смена цивилизационной модели – это не революция, это крах и гибель. Революция – это смена типа собственности и власти. При этом различные революции оказывают различное влияние на те или иные цивилизации. В России буржуазная революция – это слом цивилизации (мы это наблюдаем с 1991 г.), путь к неоварварству, к упадку и социальному одичанию. Антикапиталистическая революция в России создает новую систему в рамках одной и той же цивилизации, к которой, кстати, относилось и самодержавие, рухнувшее в 1917 г. И только антикапиталистические революции решают проблемы России, спасая ее органику от небытия.
Политэкономия пореформенной России не позволяла решить аграрно-крестьянский вопрос не только по причинам, которые коренились в аграрном секторе, но и по причинам, связанным с логикой развития капитализма в России. На одну из таких причин указывает Люкшин: в России процессы капитализации и процессы развития национального рынка оставались относительно автономными21 и это оказывало влияние на аграрную сферу, блокируя возможности развития по западным образцам, столь любезным некоторым нашим историкам.
Добавлю еще одну причину подобного рода, связанную с принципиальной деформацией капиталистического развития в России. В ядре капиталистической системы первоначальное накопление капитала, некапиталистическое по своей сути (силовой передел собственности) предшествует собственно капиталистическому. Однако на периферии и полупериферии капсистемы отношения между этими процессами носит не диахронический, а синхронический характер, причем первоначальное накопление деформирует, подсекает, а то и блокирует развитие капиталистических отношений. Происходя в масштабе экономики в целом, это оказывает воздействие и на аграрную сферу, в результате чего нередко происходит разложение старого без возникновения нового, а реакцией на разложение одних сегментов становится консервация других. В таких условиях товарное развитие аграрной сферы если и происходит, то, во-первых, в очень ограниченных рамках; во-вторых, чаще ведет к регрессу, чем прогрессу. Это и была ситуация русской пореформенной деревни, оставившая только один выход – форсированной коллективизации, создания крупного коллективного хозяйства.
Коллективизация была последним актом Большой Смуты 1860–1920 гг. и, что еще важнее, гражданской войны. Обычно пишут о том, что режим таким образом решал зашедшую в тупик проблему товарообмена между городом и деревней, который он не смог организовать экономическими методами, о задаче ликвидации властью массового слоя частных собственников общества, построенном на отрицании частной собственности, о неприязни режима к крестьянству как отсталой и серой массе, о том, что в коллективизацию жестоко ломали деревню, часто вырывая из нее лучших работников, не желавших, задрав штаны, бегать в одном строю с деревенскими лоботрясами и пьяницами. Все это так, но это лишь самый поверхностный уровень. Это одна правда, причем самый видимый ее слой. Но есть и другая – правда не краткосрочной конъюнктуры, а долгосрочной истории, правда не отдельного слоя, а социального, государственного целого. Собственно трагедии в истории и происходят, когда сталкиваются, сшибаются стороны, у каждой из которых – своя правда. Еще более трагично то, что историческую, целостную правду нередко персонифицируют мерзавцы – это отдельный вопрос, который здесь не место разбирать.
У коллективизации как одной из русских трагедий несколько источников и составных частей. Она была резким, почти одномоментным (5–7 лет), жестоким решением сразу нескольких проблем различной исторической длительности и различного масштаба (аграрная сфера, система в целом, страна, мировой уровень), проблем, без решения которых прекратил бы свое существование не только СССР, но русский цивилизационный комплекс.д
Проблемами значительной исторической длительности были аграрная и крестьянская. Чтобы в Центральной России жить с земли, нужно иметь 4 десятины на человека. В 1913 г. было 0,4 дес. – то был финал относительного аграрного перенаселения, стартовавший еще в начале XIX в. Выход из зашедшего в тупик мелкого землевладения один – крупное землевладение. Крупное индивидуальное землевладение – столыпинский вариант – русский мужик отверг, реформа провалилась: даже под нажимом властей только 25% крестьян вышли из общины, а к 1920 г. крестьяне силовым путем вернули в общинную собственность 99% земли. В таких условиях оставался только вариант крупного коллективного хозяйства, который в целом соответствовал традициям русского крестьянина и был реализован посредством коллективизации – при поддержке основной массы крестьян, но вопреки воле значительной (до 25%) и вовсе нехудшей части самого крестьянства.
Еще одна долгосрочная проблема – социальный контроль над крестьянством, утраченный властью после 1861 г. Тогда на место внеэкономических производственных отношений пришли экономические. Дело, однако, в том, что внеэкономические производственные отношения выполняли еще и важнейшую внепроизводственную функцию – социального контроля, которая после 1861 г. провисла: у позднего самодержавия не было институтов, способных обеспечить эффективный социальный контроль над огромной массой крестьянства. «Положение о земских участковых начальниках» (1889) не решило проблему, которая начала обостряться, достигнув кульминации в начале ХХ в.
Крестьянская проблема была решена большевистским режимом путем раскрестьянивания. Но так решался крестьянский вопрос в XIX–XX вв. во всем мире. Особенность раскрестьянивания в СССР не в его жестокости – здесь все рекорды бьют англосаксы, а в его сжатых сроках и проведении на антикапиталистической основе, т.е. в ориентации на интересы не кучки сельских и городских богатеев, а основной массы сельского населения.
Да, у сопротивлявшихся коллективизации крестьян была своя правда – правда маленького мирка, которому плевать на большой мир национального целого. Фон Раупах в мемуарах вспоминает, как в 1915 г. беседовал не то с костромским, не то с вологодским крестьянином, отказывавшимся платить налоги. На вопрос фон Раупаха, что будет, если все не станут платить налоги, войну Россия проиграет и немец дойдет до Костромы/Вологды, крестьянин ответил: не дойдет, а если дойдет, тогда ему налог и заплатим. Невозможно представить, чтобы немецкий бауэр мог произнести такие слова – он мыслил себя элементом национального целого. Не будь коллективизации, не встреть русский крестьянин войну в качестве советского человека, трансформированного коллективизацией, пусть и не до конца, мировые проблемы в лице Гитлера и зондеркоманд, выполняющих план «Ост», достали бы русского крестьянина. В войне победил не русский крестьянин, а русский советский человек, советская – сталинская – система, создавшая государственное целое с помощью коллективизации. И здесь мы подходим к самому главному.
Коллективизация стала радикальным прорывом из интернационал-социалистической клетки, в которой Россия отбыла десятилетний срок между 7 ноября 1917 г. и 7 ноября 1927 г. (попытка троцкистского путча) к государству квазиимперского типа, которое строит социализм в своих пределах, а не несет мировую революцию вовне, расшатывая мир в интересах фининтерна. Коллективизация стала логическим следствием перехода от интернационал-социализма к национал-большевистской, импер-социалистической стратегии, ориентированной на создание современного промышленного общества, в которое сельское население интегрировано в качестве элемента целого.
Начало коллективизации – 1929 г. – не случайно совпало по времени с разгромом бухаринской команды, высылкой Троцкого из СССР, резкой активизацией британцев в продвижении Гитлера к власти, закрытием Британской империи (25% мирового рынка) от «остального» мирового рынка стараниями директора Центрального банка Великобритании Монтегю Нормана и началом мирового экономического кризиса. Надежды банкиров Нью-Йорка и Лондона, о которых Троцкий говорил, что они-то и есть главные революционеры, на переустройство мира посредством мировой революции рухнули – Россия вышла из «проекта». Теперь расчет Мировых Хозяев был на мировую войну, началом подготовки к которой и стал 1929 г., войне, которая, помимо прочего, должна была стереть русский народ с лица земли.
В таких условиях советский режим должен был резко ускорить коллективизацию, причем главным образом не в экономических целях (хотя и в них тоже – в условиях мирового кризиса упали цены на промышленное оборудование, которое, ловя момент, следовало закупать), а в социальных, социосистемных, в целях сохранения и развития национального целого. Только дом, не разделившийся в самом себе и к тому же современный по конструкции мог рассчитывать на победу в войне с англосаксонско-германскими хищниками.
Коллективизация вытаскивала страну из ловушки 1920-х гг., из комплекса проблем, возникших в XIX в., была единственным способом, хотя и жестоким, спасти СССР и русскую цивилизацию – по трагической диалектике истории ценой раскрестьянивания русского крестьянства, ценой нескольких миллионов жизней.
Была ли коллективизация жестокой? Без сомнения. Как и многое в России, да и не только в ней. Во-первых, все переломы в истории вообще и раскрестьянивания в частности – штука жестокая и, например, до жестокостей английского раскрестьянивания России ох как далеко. Кроме того, как стало известно из недавно рассекреченных в США документов, во время «великой депрессии» 1929–33 гг. (т.е. одновременно с советской коллективизацией) в богатой Америке от голода умерло 5 млн американцев. А ведь США начала 1930-х гг. не были истерзаны мировой и гражданской войнами. Но почему-то англичанам и американцам счет не предъявляется. Во-вторых, у массовых процессов – своя логика, и логика жестокая, и центральная власть сделала немало, чтобы эту жестокость умерить. В-третьих, чем дольше откладываются социальные/управленческие решения, чем больше копится проблем (а самодержавие с 1860-х гг. накопило их ох как много), тем больше социальное напряжение, социальная ненависть, социальный гнев, которые и рванули во время коллективизации. О социальном динамите, который вырабатывался уже непосредственно НЭПом, я уже не говорю.
Во время коллективизации одна часть народа экспроприировала другую, при этом как всегда бывает в таких ситуациях, в первых рядах экспроприаторов было много тех, кого И. Солоневич называл биологическими подонками человечества – революции так и совершаются (мораль: не надо доводить до ситуаций, когда революция оказывается единственным способом решения проблем). Результатами коллективизации, которые были уже вполне очевидны к концу 1930-х гг., пользовалось практически все население страны, включая прежде всего коллективизированных. Какой контраст с экспроприацией 1990-х гг., когда кучка социопатов экспроприировала народ в целом, реализовав на криминально-капиталистический правоглобалистский манер троцкистский интернационал-социалистический проект превращения России в сырьевой придаток Запада; в хворост, но только не для мировой революции, а для мировой неолиберальной контрреволюции. Последняя в условиях конца ХХ в. решала иным способом те задачи, которые не решили для верхушки мирового капиталистического класса интернационал-социализм и национал-социализм.
В постсоветский период советское обществоведение неоднократно (и часто справедливо) подвергалось критике за его идеологизированный характер, который деформировал научные исследования, подменяя научность коммунистической идеологией22. Прошедшее двадцатилетие показало: идеология никуда не ушла из научной сферы, она сменилась на либеральную, причем, как правило, в самом что ни на есть примитивном, вульгарном варианте. Впрочем, это не удивительно: сегодняшние вульгарные либералы – это вчерашние вульгарные марксисты, нередко с партбилетом в кармане. То есть цирк уехал – клоуны остались: неважно, марксист или либерал, осталась вульгарность.
Среди выступлений «круглого стола» есть одно, в значительной степени пронизанное идеологией и в этом плане – модельное, ярко показывающее как примат идеологичности над научностью деформирует научный дискурс, снижает его уровень, по сути – разрушает, демонстрируя то, что М. Булгаков называл «разрухой в головах».



Примечания

1. См.: Марченя П.П., Разин С.Ю. Международный круглый стол «Крестьянство и власть в истории России XX века»: 2-я часть // Власть. 2011. № 9. С. 182–184.
2. Крестьянство и власть в истории России XX века: сб. науч. статей / Под ред. П.П. Марченя, С.Ю. Разина. М.: АПР, 2011 // URL: http://www.isras.ru/publ.html?id=2416 (Далее – Крестьянство и власть). С.134.
3. Там же. С.128.
4. Там же.
5. Там же. С.134.
6. Там же.
7. Там же. С. 89.
8. Там же. С.226.
9. Там же. С.81.
10. Там же. С.225.
11. Там же. С.253.
12. Там же. С.73.
13. Там же. С.314.
14. Там же. С.71.
15. Там же. С.87.
16. Там же. С.324.
17. Mendra H. La seconde révolution française. 1965–1984. P., 1994.
18. Крестьянство и власть. С.230.
19. Там же. С.73.
20. Там же. С.87.
21. Там же. С.263.
22. О различных аспектах и формах влияния идеологии на научные программы вообще и марксизма в частности см: Foursov A. Social Times, Social Space, and Their Dilemmas // Ideology “in One Country” // Review. Binghamton (N.Y.). 1997. Vol. XX, №3/4. Р.345–420; Фурсов А.И. Манифест коммунистической партии, или 150 лет спустя // Русский исторический журнал. 1998. Т.I. №1. C.267–300; Фурсов А.И. Биг Чарли, или О Марксе и марксизме: эпоха, идеология, теория // Русский исторический журнал. 1998. Т.I. №2. С.335–429; Фурсов А.И. Идео-логия и идеология // Кустарев А. Нервные люди. М., 2006. С.7–47; Фурсов А.И. Интеллигенция и интеллектуалы // Там же. С.48–86.


Вернуться к началу
   
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
   [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 4 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron
Создано на основе phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB